Когда я появился на свет, мои родители были крестьянами, но сельского
хозяйства не хватало для того, чтобы обеспечить новому поколению
достойное существование, поэтому мой отец Мбарек бен Муса тоже
отправился в Касабланку. Я не знаю, в каком году это было, и не знаю,
был ли он дома, когда я родился.
Место моего рождения - деревня Дуар Айт-Мар на землях племени тахала
недалеко от Тафрауте в Антиатласе. По-видимому, я родился в 1946 г.,
но это не точно. Если бы мою мать Фатиму спросили сегодня о дате, она
не смогла бы ответить. Она неграмотная и у нее никогда в жизни не было
календаря. В тех местах важно только время года, зима или лето, каждое
время года возвращается, его не надо датировать. Для моей матери время
круговорот, а не поступательное движение. Если хотят точнее определить
какой-либо момент, его связывают со значительным событием, оставшимся
в памяти людей, эпидемией или природной катастрофой.
То, что моя мать не умела ни читать, ни писать обычно для марокканских
женщин. Она никогда в жизни не покидала родные места, ее мир кончается
за ближайшей горой и включает в себя ее деревню, соседнюю деревню и
племя.
Как только я достаточно окреп, я стал помогать моей матери работать в
поле. У меня был старший брат, который вместе с моим отцом уехал в
Касабланку. То, что люди в моей деревне хотели иметь много детей,
объясняется, прежде всего тем, что им нужно было как можно больше
рабочей силы для работы в поле. Дети были их опорой в старости.
Моя мать родила восьмерых детей. Первым родился Мохаммед, потом
девочка по имени Хлиджа, но она заболела и умерла. У нас в деревне не
было ни больницы, ни врача, ни медсестры. Не было их и в Тафрауте и
вообще нигде во всей округе.
Я был третьим ребенком. За мной родились Абдалла, Лахсен, Али, а потом
еще двое детей, Брахим и Мустафа, но они умерли. Трое моих младших
братьев живут сегодня в Касабланке. Мохаммед умер в 1977 году. Когда
мне было примерно четыре года, мать послала меня в школу, где учились
читать и писать по-арабски. В каждой деревне была мечеть и был "фких",
учитель религии, который знал достаточно, чтобы преподавать основы
чтения и письма. Он также отвечал за мечеть, которая была не только
местом молитвы, но и школой для детей, где учили наизусть Коран, а
также учились читать и писать.
Наш фких Сиди Сулейман был не из нашей деревни, а совсем из другой
местности, потому что у нас не было ни одного человека, который мог бы
учить арабскому языку. Он писал письма для жителей нашей деревни, в
том числе те, которые моя мать посылала отцу в Касабланку, и читал
ответные письма.
Он также преподавал и толковал Коран и исламскую религию. Ислам не
знает сословия священников. Слово "фких" означает просто грамотного
человека, который служит в мечети учителем и имамом. Имам это тот, кто
руководит молитвой. Им может быть любой мусульманин. Каждый, кто имеет
образование, тот и фких.
В деревне жили 40 семей. Каждый день учитель обедал в одной из них;
они кормили его по очереди. Он входил в дом лишь в том случае, если
муж был дома; в противном случае женщина готовила для него тарелку
еды, которую ему потом передавали.
Итак, как я уже сказал, однажды моя мать послала меня к нему. Я
понятия не имел, как там себя вести, я просто пришел к учителю и
сказал ему, что я новый ученик. Он зло посмотрел на меня: "Катись, -
сказал он. - Твое место в поле. Ты не создал для того, чтобы учиться
читать и писать и изучать священный Коран".
Позже я узнал, что он был таким злым, потому что я не принес ему
подарка. Я тоже был зол и опечален и задумал, как рассказала мне моя
мать позже, план мести. Когда снова наступил день, когда пришла
очередь моей семье кормить учителя, моя мать послала меня с пакетом в
мечеть.
Обычно это делалось так: в дверь стучали, после чего учитель высовывал
руку и брал тарелку не глядя, т. к. еду ему обычно приносили женщины.
По пути в мечеть я выбросил еду из тарелки и заменил ее навозом.
Учитель пришел в ярость и запустил мне в след тарелкой, когда я
поспешно убегал. Это вызвало в деревне огромный скандал.
Если бы меня взяли в школу, я бы подружился с другими детьми, но
вместо этого мне пришлось работать в поле.
В детстве мне некогда было играть, т. к. нужно было вставать рано
утром, чтобы приготовить еду и накормить животных. У нас были тогда
одна корова и одна овца.
У меня никогда не было игрушек, кроме одного случая. Когда мой отец
однажды рыл колодец возле нашего дома, я видел, как он это делает. Он
использовал при этом молоток и ручной бур. Потом он набивал отверстие
порохом и еще вставлял фитиль. Как-то раз, когда я был дома один, я
оделся так же, как мой отец, только я заложил порох и фитиль под
большой камень. Взрыв был слышен во всей деревне. Насколько я помню,
это был единственный раз, когда я играл.
Наша деревня была очень бедной, но обеспечивала себя. Люди выращивали
все необходимое для жизни и не знали голода. Все занимались тяжким
трудом. Климат в тех местах неблагоприятный, и уже тогда ощущалась
нехватка воды.
Хотя люди добывали себе хлеб в поте лица, они были свободными и
обладали достоинством и гордостью независимых людей. Нищих и воров не
было, преступности тоже. Все принадлежали к одному племени, чужаков в
деревне не было. Браки заключались между жителями одной и той же или
соседней деревни, но не с чужаками.
На жизнь деревенских жителей очень сильно влияла религия. Ислам давал
людям ответы на все главные вопросы жизни. Если кто-нибудь нерегулярно
молился, об этом знала вся деревня. Такое небрежение там до сих пор
считается позором.
Секуляризованная светская власть со времени прихода французов имела
своим центром Тафрауте, резиденцию капитана, который представлял
колониальные власти. От моей деревни до Тафрауте было 17 км; туда вела
через долину тропинка, дороги еще не было. По прямой между ними не
более 5 км. Каждую среду в Тафрауте устраивался сук, т. е. базар. Но
мы ездили туда редко, т. к. в Тахале, которая была вдвое ближе, базары
были по воскресеньям.
Такие базары играли также важную общественную роль. Там встречались не
только для того, чтобы заключать сделки. В эти дни каждый одевался в
свою лучшую одежду, т. к. приезжали люди из других мест.
Люди болтали о политике, обменивались новостями и пересказывали слухи.
На одном таком базаре в 1956 году мой отец был выбран "шейком" (главой
племени). У нас, берберов, это звание не передается автоматически от
отца к сыну.
Итак, новый шейк был избран. Мой отец сражался против французов, в
Касабланке он заинтересовался политикой и в 1953 году стал членом
партии независимости Истикляль. Поэтому люди в деревне его уважали. Он
был выбран почти единогласно и стал вождем племени, который на
берберском языке называется "амгар". Жители деревни стали называть
меня с тех "бен шейк", т. е. сын шейка. Благодаря этому мой отец стал
также представителем центральной власти племени, когда Марокко обрело
независимость.
Как и всеми берберскими деревнями, нашей управляла "джамфа". Это
группа из 12-ти выбранных жителями деревни людей, своего рода совет,
они встречались от случая к случаю и обсуждали положение в деревне.
Формальных заседаний не было. В принципе любой мужчина мог участвовать
в этих встречах, но в большинстве это были старые почтенные люди.
Возрасту придавалось очень большое значение. Обычно обсуждали
практические вопросы, например, нужно ли вместе строить мост или когда
начинать жатву. Земля, которая принадлежала крестьянину не всегда
представляла собой цельный участок, часть ее могла быть в одном месте,
часть в другом, и важно было правильно определить момент посева и
жатвы.
Мой отец участвовал в войне против французов, которая длилась 25 лет.
Он был участником последней битвы при Айт Абдалла в 1934 году.
Французы нас тогда победили. Позже они построили в Тафрауте военную
базу.
Разочарование наших бойцов было, разумеется, беспредельным. Вся наша
борьба была подчинена принципам ислама. Это был своего рода "джихад".
Это слово обозначает обязанность мусульманина бороться против
несправедливости. На Западе этот термин обычно понимают неправильно.
Думают, он означает "священную войну", но это упрощенное объяснение.
Это слово происходит от глагола джахада (прилагать усилия). Джихад -
обязанность мусульманина. Это борьба против зла и несправедливости, не
"священная война", как полагают на Западе, а война за справедливость,
защита которой - религиозный долг мусульманина.
Принцип справедливости - основа ислама. Он требует от каждого
стремиться к ней. Различают "большой" и "малый" джихад. Большой джихад
- это борьба против зла в нас самих. Малый джихад - это борьба против
зла вне нас, в обществе или в мире.
Когда французы вторглись в нашу страну, им был объявлен малый джихад.
Но зло и несправедливость восторжествовали. Для всех наших людей это
было неописуемым разочарованием, самой страшной катастрофой. Но народ
не сдался, а продолжал сопротивление. Ислам придавал ему силу, как
позже афганским борцам против советских войск, а сегодня -
палестинцам.
Колониализм, которому мы противостояли, был лишь частью колониальной
системы, которая довлела надо всем исламским миром и продолжает жить и
сегодня в разных формах: косвенно - в Марокко, непосредственно - в
Палестине и Ливане.
В 1936 году один
фких, т. е. религиозный вождь, предпринял с 1000 людей атаку на
французский гарнизон в горах Атласа. «Бог будет на нашей стороне, -
сказал он, - нам не надо оружия». Французы, конечно, перестреляли
многих нападавших и многих взяли в плен. Тогда народ понял, что с
захватчиками нельзя бороться голыми руками.
У нас было тогда только старое оружие: ножи, мечи, несколько старинных
ружей. Противник же располагал самым современным арсеналом вооружений.
Западная технология одержала победу над нашей отсталостью, не над
нашей верой и нашими идеалами.
Превосходство Израиля и западного мира опирается именно на это
технологическое превосходство над исламским миром и третьим миром
вообще.
До прихода французов 12 человек, из которых стояла джамфа, решали все
правовые вопросы в деревне, ислам содержит прецеденты и правила для
любой ситуации. Когда эти люди принимали решение, оно передавалось по
деревне из уст в уста. Ничего не записывалось. В данном случае можно
говорить о своего рода прямой демократии свободных людей, характерной
для берберских обществ.
Пока деревни были изолированными и не было центральной власти, эта
система работала. После того, как пришли французы, деревенский совет,
джамфа, вынужден был ограничиться лишь чисто практическими
повседневными вопросами, в то время как действительная власть
принадлежала французам, которые сами стали решать все важные
юридические вопросы. Это вызвало недовольство среди берберов, которые
восприняли это вмешательство как противоречие законам ислама. Теперь
колониальные власти решали гражданские и семейные проблемы, которые
были чрезвычайно важными для деревенских жителей и подоплеки которых
французы не знали.
Жителям деревни не нравилось также, что французы пытались стравливать
берберов и арабов. В Марокко есть противоречия между сельским и
городским населением, но не между берберами и арабами. Для среднего
марокканца "араб" и "мусульманин" это синонимы. Для него совершенно
непонятно, как можно быть арабом, не будучи одновременно
мусульманином. Коран нельзя переводить и нельзя молиться на берберском
языке. Арабский язык это язык Корана и, следовательно, священный язык.
Когда моя мать видит на полу бумагу с арабскими письменами, она
пугается, потому что священный язык не должен валяться в грязи. Для
нее "араб" то же самое, что "мусульманин".
Такого явления, как организованная коррупция, в наших местах до
колониальных времен не было. Конечно, бывали несправедливости, но мы
устраняли их сами, и если кто делая другому зло, он в худшем случае
мог быть за это убит. На этом основан принцип кровной мести: если ты
убил человека, ты должен поплатиться за это собственной жизнью.
Оккупационные власти использовали предателей, которые делали все, что
хотели, не опасаясь кары. Несправедливости и коррупцию покрывали новые
законы, государство и полиция. До колонизации царил порядок, позже он
сменился своего рода организованной анархией. Определенные люди могли
убивать, красть, бесстыдно злоупотреблять своей властью и делать все,
что хотят, не опасаясь кары. На их стороне были "закон" и
государственная власть.
Раньше мы все были примерно одинаково бедными, теперь же благодаря
коррупции и торговле в городах некоторые разбогатели, вследствие чего
увеличилась пропасть между бедными и богатыми. Примером может служить
один нувориш по имени Будхар, который в начале 50-х годов жил в
Тахале. Он накопил путем спекуляций огромные суммы денег, участвовал
во всевозможных аферах и подарил французскому военному коменданту
шикарный автомобиль. В благодарность за это он получил разрешение
делать под защитой французских военных властей все, что ему
заблагорассудится.
Когда я пишу эту книгу (1989 г.), этот человек еще жив. Он делает то
же, что и раньше, только теперь он состоит на службе у властей
"нового", формально независимого Марокко. Французы перед своим уходом
передали власть клике предателей, которая сегодня правит страной. Мы
ненавидим таких предателей, как упомянутый Будхар.
После того, как французы выиграли войну, мы редко видели их чиновников
в лицо. В нашей местности жил только один французский офицер, военный
комендант оккупационной армии в Тафрауте, которые одновременно
выполнял функции губернатора и командира батальона марокканских
наемников.
После проигранной 25-летней войны народ устал. Возобладали пессимизм,
уныние и отчаяние, и предатели воспользовались этими настроениями. На
султана, которому покровительствовали колониальные власти, народ
смотрел как на предателя.
Французы, конечно, хорошо знали, что наши горные области изолированы и
самостоятельны и имеют мало общего с остальной прогнившей частью
страны. Они захотели воспользоваться этой ситуацией в своих интересах
и подключить берберов к французской культурной экспансии. Французы
решили создать "правильные" французские школы и объявили обязательным
школьное обучение всех детей.
За этим крылось намерение обучить берберских детей французскому языку
и таким образом создать разрыв между франкоязычными берберами сельских
местностей и арабо-язычным населением городов, а также разрыв между
старшим поколением берберов и их обученными французскому языку детьми.
Во времена моего детства у нас в деревне кроме фкиха не было никого,
кто знал бы арабский язык.
Когда французы где-то в 1951 или 1952 году построили в Тафрауте школу,
это вызвало ужас. Быстро распространился слух, что французы хотят
украсть детей. Под этим, конечно, имелось в виду, что они хотят
вызвать их культурное отчуждение от родителей, но многие понимали так,
что французы буквально хотят отобрать детей у родителей.
Поэтому однажды ночью моя мать тайно отправилась со мной в путь. Я
помню, как я сидел на ее плечах и волосы на ее затылке щекотали мне
ноги (женщины имели обычай брить затылок).
Под покровом тьмы моя мать унесла меня в другую деревню, в 8 км от
нашей. Оттуда ходил автобус на Касабланку. Она отправила меня в путь с
одним другом моего отца, т. к. уже на следующий день должны были
начаться занятия во французской школе.
Я был не единственным ребенком, которого таким образом тайно унесли из
деревни. Во многих соседних деревнях происходило то же самое, т. к.
люди не хотели посылать своих детей во французскую школу.
Так я впервые попал в Касабланку. Вместо того чтобы учиться в школе,
мне пришлось маленьким ребенком работать у моего отца. Это было в 1952
г. Мне было тогда 5 или 6 лет.
Когда первые французские солдаты были посланы в Марокко, чтобы
основать там "протекторат", они высадились у рыбацкой деревушки Анфа
на атлантическом побережье страны. 60 лет спустя эта рыбацкая
деревушка превратилась в 4-й по величине город африканского
континента. В 1968 г. каждый 10-й марокканец жил в Касабланке, быстро
растущем мегаполисе, который, как и многие другие большие города
Третьего мира, буквально всасывает сельское население.
Таким образом - Касабланка, молодой город, не похожий ни на один
другой в Марокко. Он имеет свой особый характер. Центр, где
расположены большие отели и офисы, похож на любой другой
средиземноморский город; в нем мало истинно марокканского. Образ
города формируют 10- и 15-этажные дома, построенные во время
экономического подъема после Второй мировой войны.
Сегодня мимо этих домов идет широкая Улица Королевских вооруженных
сил, которая доходит до площади Мохаммеда V (раньше она называлась
Плас де Франс). С другой стороны большого рынка находится старый город
(по-арабски Медина). Когда пришли французы, там жили примерно 20 тысяч
человек. Сегодня, 70 лет спустя на той же площади теснятся 3 млн.
жителей.
Сначала город расширялся от Плас де Франс во всех направлениях.
Европейцы жили в центре. Округ Мафриф в колониальные времена населяли,
главным образом, испанцы. В 1930 г. марокканцам разрешили селиться в
новом "европейском" квартале, Новой Медине, число жителей которого
возросло к 1960 году до 185 тыс.
Большинство жителей этого нового квартала принадлежало к марокканскому
среднему классу, включающему в себя почти всех марокканцев, которые
получают плату за свою работу: рабочих, государственных чиновников,
служащих, учителей, а также владельцев лавок. В этих кварталах
возникли и нашли своих первых сторонников националистические движения.
Может быть, французы думали, когда строили Новую Медину, что они
смогут таким образом изолировать туземцев от живущих в центре
европейцев, но эти расчеты не оправдались. Когда эти кварталы стали
цитаделью городской герильи, французским властям стоило больших усилий
проникнуть в опорные пункты сопротивления.
Еще большей головной болью стал для французов быстрый, нелегальный и
неконтролируемый рост трущоб на окраинах города. Эти кварталы бедноты
возникли в 20-х годах, а в 30-х годах они разрослись, как раковая
опухоль. Французы называют такие поселки "бидонвилями", т. к. главным
строительным материалом там служат консервные банки, которые
расплющивают, а потом делают из них стены и крыши. Две самых больших
трущобы Касабланки - Карри Юрес (1959:59 тыс. жителей) и Бен Мсик
(1959:97 тыс. жителей).
Другие кварталы бедноты вырастают из земли как грибы повсюду, где
владельцы земли готовы сдавать ее в аренду или где новые поселенцы
находят незастроенную территорию. Городские власти никогда юридически
не при